Идеализированный, но требовательный и глупый: как в Польше переосмысляется «народ»

«История эксплуатации и сопротивления. Мифология господства» — это мотто книги проф. Адама Лещинского «Народная история Польши» (пол. Ludowa Historia Polski), одной из наиболее ожидаемых в Польше премьер 2020 года.

В своей работе Лещинский описывает историю своей родины с точки зрения народа. Он подчеркивает, что у более 70 процентов сегодняшних полек и поляков — крестьянское происхождение, в то же время изучаемая в школах «классическая» история Польши (и не только Польши) написана языком дворянства (шляхты) и интеллигенции.

«Значительная часть современной польской историографии некритична по отношению к дворянству — а это все равно, что описывать историю американского Юга исключительно с точки зрения владельцев плантаций», — указывает Лещинский в интервью еженедельнику «Polityka».

По его словам, цель работы — показать реальные конфликты и различия интересов внутри польского общества, в противовес канонической истории об «одной великой польской семье», которая «под руководством дворянства, а затем и интеллигенции боролась с захватчиками и оккупантами».

«Вся воображаемая польская история — благородна. Даже образованный интеллектуал часто не задается вопросом, откуда в особняке дворянина брались деньги и сколько насилия было скрыто за его фасадом», — считает Лещинский.

Условный «народ», утверждает автор, в течение всей польской истории противопоставлялся «высшим слоям общества». Вначале это объяснялось религиозно и генетически, мол, крестьянин происходит от сына Ноя Хама, а господин — от Иафета. Позже в Польше появилась теория, будто шляхта является потомками сарматов либо другого воинственного народа, по отношению к которому крестьяне считались «побежденными» и менее талантливыми.

«О крестьянах часто писали презрительно, мол они привязаны к материальным ценностям, а дворянство более духовно. Тем временем именно дворянство уделяло огромное внимание крестьянским повинностям, в точности перечисляя, сколько они должны: горшков с медом, телег с сеном, столько яиц, птицы», — продолжает Лещинский.

Уничижительное восприятие крестьян продолжалось и в двадцатом веке — когда в прессе их представляли людьми зависимыми, примитивными, неспособными к управлению, а соответственно нуждающимися в защите.

Лещинский, прямо ссылаясь на Ховарда Зинна, автора «Народной истории Соединенных Штатов» (A People’s History of the United States, 1980), заявляет, что «всегда стоит на стороне более слабых». Лещинский предупреждает заранее: «любая история написана с идеологической точки зрения, но ее автор может либо оправдывать сложившийся общественный порядок, либо критиковать его».

Хрестоматийные события истории Польши — Грюнвальдская битва, разделы страны в XVIII веке, восстановление независимости — с точки зрения народа и крестьянства не описываются вовсе или эта часть истории оказываются на заднем плане. Возможно, потому что эти события были значимыми для дворянства, ведь означали получение или потерю привилегий, но крестьянам всегда сулили потерю и новую эксплуатацию.

Лещинский развенчивает миф разделов Польши между Пруссией, Австрией и Россией как национальную трагедию: в некоторый частях Польши власть чужих была для крестьян лучше, чем правление шляхты. Последующие восстания против оккупантов — это не героические восстания за независимость Польши, а моменты, когда более прогрессивная часть дворянства внезапно вспоминает о крестьянах и обещает им улучшение условий. Тем временем крестьяне к таким обещаниям подходят настороженно — столетия презрения и плетей не заставили крестьянина доверять помещику. Межвоенная Польская республика — это для широких масс страны не героическое строительство Гдыни, первого польского морского порта, а период драматической нищеты и насилия государственного аппарата. Даже немецкая оккупация улучшает судьбу села, а советские танки, помимо сталинского террора, приносят земельную реформу, обещанную четвертью века назад в независимой Польше. Это — прямое посягательство на польский национальный миф.

«Традиция покровительства над народом жива и сегодня. С одной стороны, народ идеализируется, но с другой — его считают ментально зависимым, нуждающимся в просвещении и руководстве», — обращает внимание Лещинский.

В то же время, утверждает автор, в прошлом, если элита хотела получить власть, она должна была сделать политическое предложение. Оно состояло из двух компонентов: идеологического и социального. Например, в 1918 году крестьянам нужно было обещать свободную Польшу и земельную реформу, в 1905 году рабочим нужно было обещать демократическую Польшу и лучшие условия труда, а в 1863 году крестьянам была обещана свободная Польша и избирательные права.

С процессом переосмысления собственной истории встречаются и многие западные демократии. Например это проявилось во время протестов «Black Lives Matter». У сильного общества есть возможность и инструменты противостояния собственным демонам прошлого. Несомненно, историку легче и приятнее принять точку зрения элиты: ее представители обычно более красноречивы, умеют создавать красивые мифы, они не «стесняются». Только история элиты — неполна. А невысказанная травма народа не только отравляет общественную дискуссию, но и может ее перевернуть с ног на голову.

История с точки зрения дискриминируемых групп — крестьян, рабочих, меньшинств или женщин — никогда не живописна, в ней нет восхитительных состязаний, диспутов или «картин маслом»; вместо этого — беспросветный труд, мрак, грязь. Она не совсем подходит для монументальных памятников — ведь это недостаточно героически выглядит.

«Народная история» продолжается сегодня, и, как утверждает Лещинский, читатель найдет много знакомых тем между прошлым и настоящим: «отношение бизнеса к работникам в период трансформации Польши поразительно похоже на довоенное отношение; вернулся образ работника как требовательного и ленивого человека, лишенного контроля над собственной жизнью; коммунистические чиновники также часто говорили о презрении и снисхождении к рабочим, здесь много преемственности».

Так что, написание «народной истории» современной Польши — это задача для очередного автора.

 

Ред./Polityka

Фото: промоматериалы

 Фото: промоматериалы

Фото: промоматериалы